Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

Поэзия, стихи - Иосиф Бродский Стихи И О С И Ф Б Р О Д С К И Й Нобелевская лекция Иосиф Бродский Нобелевская лекция Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко - и в частности от Родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мученником или властителем дум в деспотии, - оказаться внезапно на этой трибуне - большая неловкость и испытание. Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог обратиться, что называется"урби эт орби" с этой трибуны и чье общее молчание ищет и не находит в вас выхода. Единственное, что может примирить вас с подобным положением, это то простое соображение, что - по причинам прежде всего стилистическим - писатель не может говорить за писателя, особенно поэт за поэта; что, окажись на этой трибуне Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уинстон Оден, они невольно бы говорили за самих себя, и, возможно испытывали бы некоторую неловкость. Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае они не поощряют меня к красноречию. В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой - но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности. Ибо быть лучше них на бумаге невозможно; невозможно быть лучше них и в жизни, и это именно их жизни, сколь бы трагичны и горьки они не были, заставляют меня часто - видимо, чаще, чем следовало бы - сожалеть о движении времени. Если тот свет существует - а отказать им в возможности вечной жизни я не более в состоянии, чем забыть об их существовании в этой - если тот свет существует, то они, надеюсь, простят мне и качество того, что я собираюсь изложить: Я назвал лишь пятерых - тех, чье творчество и чьи судьбы мне дороги, хотя бы по тому, что, не будь их, я бы как человек и как писатель стоил бы немногого: Их, этих теней - лучше:

Первушина Е. А. Джон Донн и Иосиф Бродский: творческие переклички

Бродский на полевых работах в ссылке. Большая элегия Джону Донну Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери.

В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях.

Там, в холодной мгле ^^ Там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе, Там кто- то предоставлен сам себе, и плачет он. Там кто-то есть во мраке.

Ты слышишь — там, в холодной тьме, Там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. Там кто-то есть во мраке.

Собрание сочинений

Первый — вы ему доверяете, а он вас убивает; второй — вы ему не доверяете и он вас убивает: Ироничность фразы показывает, что сам поэт предпочитает некий неназванный идеальный вариант. Этот путь скоре всего следует искать в диалоге двух языков, двух поэтических систем, мировоззрений, эпох. Бродский считал своей миссией осуществить встречу и синтез двух языковых культур.

Три девицы не плачУт, не скачУт, не трепещУт от страха, надеЮтся,верЯт, мечтаЮт, шепчУт во сне, бормочУт, обещаЮт, когда-то.

Под лампочкой дворовой тлеет. В развилке дерева лежит. На ветке сломанной белеет. Не то, чтобы бело-светло. Но кажется почти волнуя ограду у ствола нутро появится, кору минуя. По срубленной давно сосне она ту правду изучает, что неспособность к белизне ее от сада отличает. Что белый свет — внутри него. Но, чуть не трескаясь от стужи, почти не чувствуя того, что снег покрыл ее снаружи.

Но все-таки безжизнен вид. Их только кашель оживит своей подспудной краснотою.

Ваш браузер не поддерживается

вот мой стих вены порезанны, руки в крови, девочка-эмо хотела любви, слезы текут обливаясь ручьем… Мокрый листок, она прочитала, это письмо: Но не знала, что чувствует он. Но вот однажды она узнала, Что он в другую влюблён. Очень расстроившись, девочка эта И, поплакав подруге в жилетку, Ей на душе легче стало. Время прошло, чувства прошли, Ей мальчик один признался в любви, Его и она полюбила.

Но тот обманул жестоко её.

Бледнеет, будто полный страха, И что-то шепчет, и порой. Горючи слезы льет рекой. Так плачет мать во дни печали. О сыне, падшем на войне.

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть.

Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо Ограды, украшенья, цепи, тумбы.

Плейкаст «ТЬМА.................»

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях.

И снег в окне. Соседней крыши белый скат.

Ты слышишь – там, в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Там кто-то предоставлен всей зиме. И плачет он.

По-русски Исаак теряет звук. Ни тень его, ни дух стрела в излете не ропщут против буквы вместо двух в пустых устах в его последней плоти. Другой здесь нет — пойди ищи-свищи. И этой также — капли, крошки, малость. Исак вообще огарок той свечи, что всеми Исааком прежде звалась. И звук вернуть возможно — лишь крича:

Стихотворения [9/41]

Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. И снег в окне.

Ты слышишь Там, в холодной тьме Там кто-то плачет Кто-то шепчет в страхе Там кто-то предоставлен всей зиме И плачет он.

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, бельЛ, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях.

И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, всЛ. Булыжники, торцы, решетки, клумбы.

Большая элегия Джону Донну

Большая элегия Джону Донну Джон Донн уснул, уснуло все вокруг Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях.

И снег в окне. Соседней крыши белый скат.

Ты слышишь Там, в холодной тьме Там кто-то плачет Кто-то шепчет в страхе Там кто-то предоставлен всей зиме И плачет он.

Ты слышишь — там, в холодной тьме, там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. Елена Мастер , закрыт.

My FEARS